Кто чей писатель

     Отрывок из статьи Ирины Бирна “Московия или Россия”
 
Язык писателя не определяет его культурной принадлежности. В противном случае пришлось бы признать, что нет в мире ни американских, ни мексиканских, ни бразильских, ни аргентинских, ни африканских писателей. Вернее, они, конечно же есть, да вот только о них мало что известно, а все великие произведения, определяющие лица национальных литератур, созданы на английском, испанском, французском и португальском языках. Пристёгивание писателей к той или иной культуре языковой булавкой – подход чисто механический и, как показывает история мировой литературы, непродуктивный. Чьим писателем был Франц Кафка – еврей, рождённый в Праге и писавший на немецком языке? Чьим писателем был Исаак Бабель? Николай Гоголь? Вольф Жаботинский? Хорхе Амадо? Габриэль Гарсиа Маркес? О национальной принадлежности Николая Коперника до сих пор спорят Польша и Германия, хотя, следуя механическому – языковому – подходу, спора здесь нет и быть не может: великий революционер науки писал на латыни и, значит, был римлянином.

Национальным делает писателя не язык, на котором он пишет, не кровь, текущая в его венах, не место рождения, и даже не то, к какой культуре он сам себя причисляет, а единственно то, как видит он описываемый им феномен, какими глазами смотрит на него, как позиционирует себя по отношению к нему, какой стороной поворачивает его читателю. Вот почему Гоголь – писатель исключительно и глубоко украинский – только слепой, с бельмами великодержавного шовинизма на обоих глазах, не увидит, что Россия “Мёртвых душ” описана человеком иной культуры. На это указывала уже Анна Ахматова, но есть ещё одно, ещё более неопровержимое доказательство, переданное нам никем не меньшим, как самим Пушкиным.

Слушая первые главы “Мёртвых душ”, Пушкин «[…] произнёс голосом тоски: “Боже, как грустна наша Россия!”». Пушкина – знатока России! – поразили характеры, мимо которых он проходил ежедневно, и которые не замечал: они были частью его буден, он вырос среди них и иных не знал с рождения. Гоголя же поразили они новизной, и он схватил их так ярко, так выпукло, так живо, что вдруг ожили они даже для русского Пушкина. Чтобы понять, чей писатель Бабель, не надо даже читать “Одесские рассказы”, прочтите “Конармию” и ответьте самому себе честно на вопрос: мог ли русский так описать те события и характеры? Нет, вся эта кровь, неоправданная жестокость, безразличие к своей и чужой жизни – все это могло поразить лишь иностранца. Для русского они – часть буден.

А вот Чехов – украинец по крови – писатель исключительно русский: Украины он не знал, более того, откровенно и открыто презирал любое проявление украинства. Его описания украинского быта – это описания поражённого чужеземца. “Вокруг в белых хатах живут хохлы. Народ всё сытый, весёлый, разговорчивый, остроумный. Мужики здесь не продают ни масла, ни молока, ни яиц, а едят всё сами — признак хороший. Нищих нет. Пьяных я ещё не видел, а матерщина слышится очень редко, да и то в форме более или менее художественной”. Здесь в каждом слове – удивление человека новым для него народом — весёлым, разговорчивым, остроумным, не пьяным и не матерщинником. Здесь очевиден конфликт между увиденным в украинском селе и собственным опытом пишущего, накопленным за годы службы земским врачом на России…

      <#література>,  <#полемічне>