ПМ
Вчора я здав його назавжди.
В березні 22-го нам привезли ящики зі зброєю. І коли почали роздавати, то моя батарея БПАК була дуже розчарована тим, що роті охорони давали справжні “лопати” - повноцінні АК-74 з прикладом та довгим дулом, а нам укорочені “сучки”. Багато хто з нас вже мав армійський досвід і добре знав, що АКСУ - не дуже серьозна зброя, швидко перегрівається та й прицільна дальність в нього ніяка.
Але комбат нас заспокоїв, пояснивши, що автомат - це не наша зброя. Наша зброя - це наши літачки- “Фурії”. Саме вони в наших руках будуть знищувати ворожу техніку та самих орків, корегуючи вогонь артилерії та РСЗВ.
А “сучки” нам дають тільки на випадок, якщо ми нарвемося на диверсійну групу ворога, бо тоді відділення БПЛА працювали досить близенько до ЛБЗ. Тобто то не зброя, то засоби самозахисту. Як перцевий балончик у дівчінки ввечері на темній вулиці.
А от коли я став головним сержантом дивізіону, я додатково отримав ще й ПМ.
Згадавши, що я читав про другу світову, жартома запитав командира дивізіону

• “Це для примусу особового складу до виконання наказу?”
  Але він жартів не підтримав і відповів цілком серьозно:
• “Це для того, щоб у крайному випадку прийняти мужне рішення”.
  Саме для цього я його і носив всі ці роки.
  !(1)
  Літаючи над авдіівськими териконами я міг легковажно зняти каску та броніка (дурень був, але бувало), але його я не знімав ніколи.
  Запамʼяталося мені те пояснення від КД.
  Нащастя - застосувати за призначенням не довелося. Тепер вже й не доведеться.
  Але, щиро кажучи, якби довелося, то я навіть не вважав би цей вчинок за велику мужність. Це було б просто адекватне ситуації, логічне рішення.
  Бо ми багато чого знали про російський полон. Не з лекцій замполітів (на війні їх ніхто не читає та не слухає), а з розповідей побратимів. І тому справжнім самогубством для себе я вважав би потрапити у полон, а не врятувати себе від нього за допомогою свого старенького “макарова” (реально старенького, навіть старшого за мене).
  А хто мало про це чув, то послухайте Тайру:

«Меня зовут Юлия Паевская. Мои побратимы зовут меня Тайра.
По профессии я графический дизайнер, а также президент одной из федераций айкидо Украины. Россияне называют меня нацисткой. Так они называют всех, кто оказывает им сопротивление или просто не хочет видеть Россию в Украине. Первые 20 дней этой войны я провела в Мариуполе, который превратился в ад. После этого я провела 3 месяца в российском плену. И это тоже был ад».
О предложении покончить с собой:
«Когда мои палачи предлагали мне совершить самоубийство, я сказала - нет. Я хотела увидеть, что будет завтра, мне было интересно, как далеко они зайдут в своём безумии и злобе. И однажды, когда казалось, что надежды нет, кто-то заглянул в глазок и назвал моё имя. “Забирай свои вещи и на выход” - так начался мой путь к свободе».
О российской империи:
«Колосс на глиняных ногах - это суть российской империи. Это доказано нашей армией, которая гонит врага с нашей земли. Спасибо вам за то, что вы так много делаете, чтобы мы их изгнали, но нужно больше. Надеюсь, вы здесь не из любопытства, надеюсь, вы здесь, чтобы не позволить этому продолжаться».
О тех, кто остался в плену:
«Беременные пленницы, чья судьба неизвестна ни их семьям, ни государству. Боец, которого избивали три часа, а затем бросили в подвал, как мешок, и только через день к нему кто-то пришёл».
Об ужасах в Мариуполе:
«Мёртвый ребёнок на руках у матери, семилетний мальчик с огнестрельным ранением, который умирает у меня на руках, потому что я не могу отвести смерть. Заключённые, которые неделями кричат в камерах и умирают от пыток без медицинской помощи, в адских муках. И единственное, что они чувствуют перед смертью - это издевательства и побои. Я помню глаза моего друга, которые я закрыла, прежде чем его тело остыло, ещё одного друга, и ещё одного, и ещё одного…
Я видела полмиллиона людей, погибающих под авиаударами - методичными, спланированными. Удары по больницам и жилым кварталам. Больница, переполненная ранеными солдатами и гражданскими, где закончились обезболивающие и другие медикаменты, антибиотики тоже скоро закончатся. Хирурги и медперсонал, которые спят по три часа в сутки, потому что операции идут одна за другой. Машины медицинской эвакуации, которые приезжают каждые 5–10 минут, где живые и мёртвые лежат друг на друге - иногда было трудно понять даже при попытке. Машины, которые горят с людьми внутри. Полицейские, которые достают из-под завалов женщин и детей, изуродованных до неузнаваемости. Люди, собирающие воду из луж. Разграбленные дома. Собаки, когда-то бывшие домашними питомцами, таскают по городу человеческие конечности».
О «правосудии» оккупантов:
«Заключённых заставляют раздеваться перед тем, как их медленно убьют. Специально оборудованные комнаты для пыток. Дела на заключённых абсолютно одинаковые - в документах меняют только имя, и даже пол задержанного иногда не меняется. Никто на самом деле ничего не расследует. Доказательства добываются исключительно путём бесчеловечных пыток. Всё это напоминает средневековье. Я свидетель этого, как и тысячи пленных. Я говорю от их имени».
Солдат, который умирал 6 дней:
«Наш солдат умирал в соседней камере. Он кричал шесть дней. Один. На седьмой день его тело сокамерники положили на носилки, чтобы охрана забрала то, что от него осталось. Другой солдат умирал от пыток тихо, и о его смерти мы узнали позже. Ему не оказали медицинскую помощь. И это лишь малая часть того, что я знаю лично».