Вот перевод последнего стихотворения из цикла “Что я читал мёртвым” — и последнего в очереди переводов, и завершающего цикл (по крайней мере, в том, что дошло до нас; часть была утрачена).

В цикл входят также два предисловия и дополнение, они будут переведены мною чуть позже. В переводах я опиралась на материалы wolnelektury.pl, которым огромная благодарность.

Восстание, на которое так надеялся Шленгель, состоялось. Оно практически не имело шансов на успех и было подавлено. Но те, кто погиб тогда, — погибли с честью, сопротивляясь, не покорившись.

Жизнь Владислава Шленгеля прервалась 8 мая 1943 года.

Контратака
Версия II

Шли спокойно к вагонам,
словно им всё отвратительно было,
смотрели по-собачьи шаулисам (2) в глаза…
…быдло!

Радовались холёные офицерчики:
их вовсе не раздражало,
что безвольным маршем проходят орды,
и только для куража лишь
щёлкали хлысты:
в морду!
Падала толпа молча на плац (3),
и в вагоне лишь разражалась плачем,
в песчаную землю их кровь лилась,
а «господа»
на трупы…
от нечего делать…
бросали пачки
«Warum sind Juno rund» (4).

Но в тот день
когда в городе, Sztimung-ом (5) усыплённым,
где, казалось, всё как обычно было,
ворвалось — гиенами из тумана —
И —
КЛЫКИ оскалило быдло!!!

НА УЛИЦЕ МИЛОЙ (6) ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ ТОГДА ПРОГРЕМЕЛ.
Пошатнулся жандарм, что был в подворотне,
мгновение постоял… удивлённо он посмотрел —
ощупал плечо раздробленное —
не верил.
Что-то здесь не в порядке,
ведь шли дела так ясно и просто,
по протекции — всё было гладко —
его сюда отозвали с OST-а (7):
отдохнуть недельку ему не мешали,
человеку полагается же сатисфакция —
вот и пусть будет в Варшаве
чистить этот свинарник во время акции (8 ),
пусть гоняет быдло…
а тут — КРОВЬ… на улице МИЛОЙ?!

Жандарм отступил от ворот,
и выругался: — Я… правда кровью ведь истекаю…
А тут уже щёлкали браунинги,
на улице Ниской,
на улице Дзикой,
на улице Павей —
На лестнице, где тащили за волосы мать,
и она вырывалась из рук полицаев двух,
теперь лежит эсэсовец Хандтке.
…очень странно распух,
будто не переварил свою смерть,
будто его задушил бунт,
— и он захаркал кровавой слюной
в пачку — «Juno sind rund»…
Rund…
rund…
В пыли золочёные погоны эти, гляди,
круглое катится всё вертлявей,
лежит тут синий жандармский мундир
на заплёванной лестнице
еврейской улицы Павей,
и не знает,
что у Шульца и Тёббенса (9) в радостном плясе
пули, и хором многоголосым:
БУНТ МЯСА!
БУНТ МЯСА!
[БУНТ МЯСА!]

Мясо из окон гранаты бросает,
мясо алым пламенем расцветает
и за обломки жизни цепляется!
Эй! Как радостно в зенки стрелять-то!
ЗДЕСЬ ФРОНТ, офицерики!
ФРОНТ — ГОСПОДА ТЫЛОВИКИ-ИСТЕРИКИ!
HIER —
TRINK MAN MEHR KEIN BIER (10),
HIER —
HIER HAT MAN MEHR KEIN MUT (11),
BLUT (12),
BLUT,
BLUT!!!

Снимать перчатки из белой и гладкой кожи,
отложить хлысты — и головы в касках укрыть,
дать газетное сообщение к завтрашнему часу:
«В квартале Тёббенса мы совершили прорыв».
Бунт мяса,
БУНТ МЯСА,
ПЕСНЬ МЯСА!
А ну, услышь, немецкий Боже,
евреев, молящихся в «диких» (13) домах,
держащих в руках лом или жердь.
Мы просим, Боже, о битве кровавой.
умоляем: пусть будет внезапной смерть.
Пусть глаза наши перед смертью увидят
не шпалы и тянущиеся полосы стали —
но дай рукам нашим меткость, Господи,
чтоб мундиры синие красными стали,
Дай нам увидеть, прежде чем горла
зальёт последний гаснущий стон,
обычный наш человеческий СТРАХ
в глазах вот этих, спесивых с хлыстом…
Как цветы пурпурные и кровавые
с Ниской, с Милой, других районов Варшавы,
расцветает пламя из наших дул,
это наша весна — контратака шалая,
это ветер битвы в лицо подул…
Вот они, наши леса партизанские -
закоулки Островской и Дзикой,
блоковые (14) номерки у нас на груди -
наши медали Еврейской войны великой.
Крик четырёх букв — вспыхивает багрянцем
как таран бьёт слово: БУНТ
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А на улице покрывается кровью и грязью
раздавленная пачка:
«JUNO SIND RUND»…

Примечания:

  1. Обе версии авторские, но вторая — более поздняя (11 февраля 1943 года, первая — 18 января 1943 года), по-другому отструктурированная автором, более авангардистская.
  2. Члены Литовского стрелкового союза, военизированной организации, основанной в 1919 году, которые активно использовались нацистами в качестве охранников и карателей при ликвидации Варшавского гетто; отличались особой жестокостью.
  3. Умшлагплац, перевалочный пункт, использовался для сбора людей, которых увозили в Треблинку.
  4. «Почему Юнона круглая?» (нем.) — рекламный слоган популярных в Третьем рейхе сигарет марки «Juno». Пачки от них часто валялись на улицах гетто.
  5. Настроение (идиш). Шленгель использует это слово в польском, описывая ложное усыпляющее спокойствие в гетто, которое немцы поддерживали перед началом депортаций.
  6. Улица Мила в Варшаве — ключевое место восстания в Варшавском гетто 1943 года: в доме № 18 находился главный бункер штаба Еврейской боевой организации (ŻOB), он служил командным пунктом для лидера восстания Мордехая Анилевича и десятков других еврейских бойцов. На момент написания стихотворения с уверенностью этого, конечно, Шленгель знать не мог — мало ли что могло измениться за несколько месяцев, но…
  7. OST — Восточный фронт. То есть жандарма не отправили воевать с СССР, а оставили «на лёгкой работе» в Варшаве.
  8. Облавы на евреев с тем, чтобы увезти их в лагерь уничтожения.
  9. Вальтер Тёббенс и Фриц Шульц — совладельцы компании «Тёббенс унд Шульц», которая производила текстиль и элементы униформы для немцев в Варшавском гетто.
  10. «Здесь — больше не пьют пиво» (нем.)
  11. «Здесь — больше нет мужества» (нем.)
  12. «Кровь» (нем.)
  13. «Дикими» были евреи, кто не имел права на проживание в гетто, кто был предназначен для депортации, и кто скрывался; «дикими домами» были их местами проживания.
  14. «Блоковые» номера — во время первой операции по ликвидации, продолжавшейся с июля по сентябрь 1942 года, рабочим в мастерских выдавали так называемые жизненные номера в виде табличек. В сентябре 1942 года их имели только около 30 000 человек.

Перевод с польского.

На фото: Восстание в Варшавском гетто.

Оригинал (автор — Владислав Шленгель):

Kontratak
[Wersja II]

Spokojnie szli do wagonów,
jakby im wszystko zbrzydło,
piesko patrzyli szaulisom w oczy…
…bydło!

Cieszyli się śliczni oficerkowie,
że nic nie działa im na nerwy,
że idą tępym marszem hordy,
i tylko dla werwy
trzaskały pejcze:
w mordy —
Tłum milcząc padał na placu,
nim się w wagonie rozełkał,
sączyli krew i łzy w piaszczysty grunt,
a „panowie”
na trupy…
od niechcenia…
— pudełka
„Warum sind Juno rund”.

Aż w ten dzień,
gdy na uśpione sztimungiem miasto
wpadli o świcie, jak hieny z porannej mgły,
wtedy zbudziło się bydło
I —
obnażyło KŁY!!!

NA ULICY MIŁEJ PADŁ PIERWSZY STRZAŁ
żandarm się zachwiał w bramie,
spojrzał zdziwiony …chwilę stał —
pomacał rozstrzaskane ramię —
— nie wierzył.
Coś tu nie jest w porządku,
tak wszystko szło gładko i wprost — ?!
z łaski i protekcji
cofnięto go z drogi na OST
(miał kilka dni satysfakcji),
aby odpoczął w Warszawie,
gnając to bydło w akcji,
i aby oczyścić ten chlew,
a tu —
na MIŁEJ ulicy KREW…?

Żandarm się cofnął z bramy
i zaklął: — Naprawdę krwawię,
A tu już szczękały brauningi
na Niskiej,
na Dzikiej,
na Pawiej —
Na krętych schodach, gdzie matkę starą
ciągnięto za włosy na dół,
leży esesman Handtke.
…bardzo dziwnie się nadął,
jakby nie strawił śmierci,
jakby go zdławił ten bunt
— zacharkał się krwawą śliną
W pudełko — „Juno sind rund”…
Rund…
rund…
Pył wdeptać złoconym szlifom,
okrągło wszystko się toczy,
leży błękitny żandarmi uniform
na zaplutych schodach
żydowskiej Pawiej ulicy
i nie wie,
że u Szultza i Toebbensa
kule pląsają w radosnym rozśpiewie,
BUNT MIĘSA!
BUNT MIĘSA!
[BUNT MIĘSA!]

Mięso pluje przez okna granatem,
Mięso charczy szkarłatnym płomieniem
i zrębów życia się czepia!
Hej! Jak radośnie strzela się w ślepia!
TU JEST FRONT, paniczyki:
FRONT — PANOWIE DEKOWNIKI!
HIER —
TRINK MAN MEHR KEIN BIER,
HIER —
HIER HAT MAN MEHR KEIN MUT,
BLUT,
BLUT,
BLUT!!!

zdejmować rękawiczki z jasnej, gładkiej skóry,
odłożyć pejcze — dać hełmy na głowy —
jutro komunikat dać prasowy:
„Wbiliśmy się klinem w blok Toebbensa”.
Bunt mięsa,
BUNT MIĘSA,
ŚPIEW MIĘSA!
Słysz, niemiecki Boże,
jak modlą się Żydzi w „dzikich” domach,
trzymając w ręku łom czy żerdź.
Prosimy Cię, Boże, o walkę krwawą.
błagamy Cię o gwałtowną śmierć.
Niech nasze oczy przed skonaniem
nie widzą jak się wloką szyny,
ale daj dłoniom celność, Panie,
aby się skrwawił mundur siny,
Daj nam zobaczyć, zanim gardła
zawrze ostatni, głuchy jęk,
w tych butnych dłoniach — w łapach z pejczem
zwyczajny nasz człowieczy LĘK.
Jak purpurowe krwiste kwiaty
z Niskiej i z Miłej, z Muranowa
wykwita płomień z naszych luf
to wiosna nasza — to kontratak
to wino walki uderza do głów…
To nasze lasy partyzanckie
zaułki Dzikiej i Ostrowskiej
drżą nam na piersiach numerki blokowe
nasze medale z wojny żydowskiej
Krzyk czterech liter — błyska czerwienią
jak taran bije słowo: BUNT
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
A na ulicy krwią się oblepia
Zdeptana paczka:
„JUNO SIND RUND”…