Это - предпоследний перевод из «Что я читал мёртвым». Триггерворнинг, как водится: это Шленгель, это жёстко.
В тот день
Сидели четверо и алкоголь хлебали,
всю ночь напролёт, долгую, как века,
они беседовали, мечтали…
самогон горло им обпекал…
Самогон прямо в сердце шёл, обжигая его,
из сердца в горло слёзы шли и беда,
и мучила их тоска бескрайняя
по тому великому дню, когда…
Стена качается, ходит по кругу,
и уже голова тяжела, как пень,
и один из них спросил у друга:
«А что ты сделаешь в Этот День?
Когда от крика вышибет двери,
когда от понимания опьянеешь,
когда даже наконец поверишь,
что всё уже… шабаш, ну наконец уже?..»
И первый, что сидел у стола,
По стакану стукнул: — Когда такие дела —
выйду — всё позади себя оставлю,
пойду в пивнушку — на Старом рынке такая,
и я вовсю тогда позабавлюсь,
и как свинья я там налакаюсь.
И чтобы не думать… сначала пиво
в горло, обожжённое криком,
а когда освежит меня кружка,
то бутылки три аламбика (1)…
А когда он меня наконец одурманит
призраков отгонит, вот тех, что с Дзикой (2)…
тогда смогу постепенно пробовать
сладкий ликёр из красной сливы…
Потом, конечно, снова коньяк,
чтобы мир встрепенулся живо,
и у окна сяду до утра,
но сначала… пиво…
А второй, что сидел смурной,
сказал размеренно, взявшись за нож:
— Я не буду пить ту водку дурную,
друганам своим только свистну,
шапку так на глаза натяну я,
зубы только до боли стисну,
и скажу: «День пришел уже…»
сердце в блоке (3) оставлю, сам же — в город кружить,
и алое пламя расцветёт на ноже,
животы, словно хлеб, будет он потрошить…
и верёвки будут свисать, и я буду смотреть,
чёрный плод качаться будет из стороны в сторону,
и этим опьянею — когда будет мне с фонарей
на руки капать красное, но не ликёр, о нет…
А третий, что в кресле полулежал,
сказал негромко, за сердце держась:
— Я выбегу в город, дальше — по всей округе,
и к солнцу лицом, о как я буду бежать тогда,
и буду я хватать за дрожащие руки
всех прохожих и буду кричать: «СВЕРШИЛОСЬ… ДА…»
от руин к руинам… буду я головою пьяной
от радости о развалины замка стучать,
и буду петь безумно и рвано,
и «я буду жить» — с крыши кричать…
А четвёртый, что за столом сидел,
хотел ответить — но сказал… «Минуточку… хорошо?
пожалуйста, тише… я там слышу шаги»,
и к окну он боком на цыпочках подошёл —
за окном тяжёлым стуком сапог
жандарм среди ночи путь свой метил,
и в окно, что было плохо затемнено (4),
он назидательно выстрелил смертью.
И упал четвёртый — обыкновенно, плашмя,
между товарищами, с кем сидел он,
и, может быть, жаль, — так ведь и не сказал,
что он в день величайший сделает…
Примечания:
- Аламбик — перегонный куб, аппарат для дистилляции. Здесь — крепкая домашняя водка, приготовленная из спирта, воды и жжёного сахара.
- Улица Дзика находилась на границе Варшавского гетто: на пересечении её с улицей Ставки располагался Умшлагплац, откуда евреев товарными поездами массово вывозили в лагерь смерти Треблинка.
- Барак в гетто.
- Во время войны действовали строгие правила светомаскировки, чтобы город не был виден ночью вражеской авиации. За полоску света жандармы могли стрелять без предупреждения.
Перевод с польского.
На фото: жители гетто, ожидающие транспорта в Треблинку на Умшлагплаце.
Оригинал (автор - Владислав Шленгель):
W ten dzień
Siedzieli czterej i pili
przez noc długą jak wiek
i gwarzyli, marzyli…
bimber gardła im piekł…
Bimber w serce szedł z gardła,
z serca w gardło szły łzy
i tęsknota ich żarła
za tym wielkim dniem, gdy…
Już chyboce się ściana,
głowa ciąży jak pień,
kompan spytał kompana:
„Co ty zrobisz w Ten Dzień?”,
gdy krzyk w mur uderzy,
gdy zamroczy ci mózg,
gdy nareszcie uwierzysz,
że już koniec… że szlus…
Pierwszy, co przy stole siedział,
w szklankę stuknął i powiedział:
Wyjdę — wszystko za sobą zostawię,
pójdę w cichość — na Starym gdzieś Rynku
na całego się wtedy zabawię
i jak świnia upiję się w szynku.
I żeby nie myśleć… wpierw piwo
w gardło spieczone od krzyku,
a gdy mnie kufelek odświeży,
butelki trzy alembiku —
A kiedy mnie wóda zamroczy
i widma odegna, te z Dzikiej…
zacznę powoli smakować
słodki czerwony likier…
A potem znów mocny koniak,
by świat znów rozjaśnił się żywo,
przy oknie usiądę do rana
i od początku… piwa…
A drugi co przy stole siedział,
za nóż się chwycił i powiedział:
A mnie to wódka nie zamroczy,
na koleżków tylko świsnę —
czapkę wcisnę tak na oczy,
zęby tylko mocno ścisnę
i powiem: że dzień przyszedł już…
serce zostawię w bloku i w miasto
jak płomień czerwienią zakwitnie nóż,
brzuchy drążyć będzie jak ciasto…
z latarń sznury zwisną jak gałęzie,
czarny owoc się będzie chybotać na strony
i tym się upiję, gdy będzie mi z latarń
na ręce kapał nie likier czerwony…
A trzeci, co przy stole siedział,
za serce chwycił i powiedział:
A ja to wybiegnę twarzą w słońce
ulicy środkiem — miastem wzdłuż…
i będę chwytał za dłonie drżące
wszystkich przechodniów i krzyczał: JUŻ…
od ruin do ruin… pijaną głową
o zamku zręby z radości bić
i będę śpiewał obłędną mową,
i krzyczał z dachu: będę żyć…
A czwarty, co przy stole siedział,
chciał mówić — lecz rzekł tylko… Proszę…
o chwilę ciszy… słyszę kroki,
i do okna bokiem na palcach doszedł —
Za oknem ciężkim stukotem butów
żandarm w nocy znaczył swą drogę
i strzelił w okno źle zaciemnione
nieprawomyślnym światłom na trwogę.
I padł ten czwarty — płasko, zwyczajnie,
między kompanów, z którymi siedział,
i może szkoda, że, co on zrobi
w ten dzień największy, już nie powiedział —