На солнечной поляне у кургана
Увидели мы стаю голубей.
Они сидели, грелись, отдыхали,
Дремали, зная: их никто не тронет;
Ленивы, флегматичны и бесстрастны.

И только лишь один средь них (хотя
Не “средь” он был, а наособь, конечно)
Как будто бы парил - но на земле,
Как будто танцевал - хотя хромал он,
Гулил самозабвенно, вдохновенно -
Но в никуда, в безмолвье, в пустоту:
Все отодвинулись, все отвернулись.

Он был хорош. Он правда был хорош:
Округлый, цвета тёмного асфальта
(Лишь грудка с фиолетовым отливом),
С коричневыми умными глазами,
С густым, пушистым, тёплым опереньем,
Но хром, а значит, непригож и в целом -
По мнению пернатого народа.

И даже нет уверенности, кстати,
Что дело было только в хромоте:
От прочих он ещё и отличался
Неуловимо, будто нечто в нём
Просверкивало.

А вокруг пространство -
Круг радиусом метра три, наверно, -
Бесптичье вовсе: голуби иные
Туда и заходить не собирались.

И сам он не хотел с толпой сливаться.
Но ворковал, хромая, ворковал,
И не голубке - не было её там -
Но солнцу, небу и зелёным листьям,
А может быть, тому, что и не видно:
Самой любви.

Вот той, что вынимает
Нас из потока жизни, погружая
В иной поток, сияющую боль,
Неутоляемую, если ты отвергнут,
Но негасимую: пусть времени зола
Припорошит оранжевые угли,
Но лишь повеет лёгкий ветерок -
И снова пламя, снова, снова, снова…