Отлично вчера поконцертировали у Чайник Перелётный с Oleg Gorodetskiy , Eli Bar-Yahalom и Irena Tverskoi , просто отлично (начинаю думать, что приглашать меня чего почитать - полезно для израильского ПВО: за время трёх мероприятий - чтение в ЛГБТ-зуме и два концерта - ни одной тревоги :) ). Спасибо всем тем, кто добрался, невзирая на!

Вообще, конечно, когда наконец вживую встречаешь людей, с кем долго общался онлайн, то ощущение, что на самом деле знаешь всех чуть ли не с детства. А с некоторыми - что вообще потерянные сёстры нашлись (звучит индийская музыка, все танцуют, ага). Очень тепло. Спасибо!

Что читала на концерте:

• С неба капает мёд, с неба капает йод, с неба капает яд…
• Заповедник
• Кристаллик соли
• Из цикла “Рассказы археологов”: Везувий
• Плиний
• Из цикла “Рассказы археологов”: кровать в Помпеях
• Из цикла “Рассказы археологов”: Вернувшиеся в Помпеи
• Послание пана Когито (Przesłanie Pana Cogito)(перевод с польского, автор стихотворения - Збигнев Херберт)
• Из цикла “Рассказы археологов”: Балованная кошка
• Инвазивный вид
• не всё же мерить тобою
• А она была одной из потомков Шелоб…
• “Смерть вороны” (от кота Э. А. По) (The End of the Raven by Edgar Allan Poe’s Cat) (перевод с английского, автор стихотворения - Генри Бёрд)
• Близнецы
• Кувшин
• О пользе регулярных занятий
• Не уйти от рифмы

С неба капает мёд, с неба капает йод, с неба капает яд…

С неба капает мёд, с неба капает йод, с неба капает яд,
Только голову задирай да что в лотерее придёт, гадай,
Облака раздвигает воздушный змей, раздвигает травы змея,
А над ней змееяд, змеейод, змеемёд, хоть вот прямо тут помирай,
А она скользит – говоришь “пресмыкается”? – нет же, она скользит,
Чешуя её изумрудна и глаза её голубы,
И по красной глине путь её непрямой, а не по грязи,
Этой глиною и стали поэты, что не ушли от судьбы,
А она скользит, сквозь прозрачные веки смотрит она в века,
Змееяда когти уже ощущает у позвонков,
А воздушный змей прорывается к солнцу, оставляя позади облака,
А кто в капле мёда увяз, кто йодом был обожжён – не видать тому облаков…

			Заповедник

Наливай, говорю, ну и завтра уже поутру пройдёмся, заповедник увидишь сам.
Ежевично-малиновая, за окном кусты, да какие нафиг тут чудеса?
Три НИИ работают, изучают, на досуге им про магию расскажи и послушай, куда пошлют.
Нет, конечно, это не Змей Горыныч - день рожденья в кафе гуляют, вот и салют.
А у Змея совсем по-другому, фосфорорганика, можешь в музее взять образцы,
Ну, чего-чего, а этого завались… Да нет же, это обычные огурцы!
Ни во что превращаться не будешь! (И не поумнеешь тоже, но этого лучше не говорить)
Нет, котёл в системе, блин, отопления, и никто не хочет тебя сварить!
(Кроме сказок, он вообще хоть что-то читал? КЗоТ, учебник HTML’а, ну хоть трамвайный билет?)
Это не волшебная палочка! (А также не фаллоимитатор и не пистолет!)
Да, на дубе цепь. По сути - нейронная. Визуализирован кот.
Впрочем, можно сменить на русалку, вот прилагается мануал, да, семизначный код.
С ликантропией разбираются медики. С вампиризмом - понятнее, ближе всего к нему диабет,
Разработано комплексное лечение: гормональная терапия с добавлением физиопроцедур и диет.
Молодильные яблони прививают к обычным, достигнут определённый успех…
(Чёрта с два я тебе отдам их, сказочник, ты же тут переморишь всех:
Ярлыки понаклеиваешь “добрый”-“злой”, чёрно-белая голова,
А потом порубишь в мелкие дребезги половину…) Не стесняйся ты, наливай!
(Ну а прочих загонишь в рамочки, влево-вправо и дыхнуть не посметь,
Будет волк питаться ромашками - транспорт долбаный гужевой - а иначе опять же смерть,
А они настоящие, дели хоть на восемьдесят, им охота трахаться, жрать и играть,
А не складывать голову в твоих квестах! Впрочем, вскоре, что сунулся, будешь и сам не рад)
Золотые копчёные рыбки нравятся? Да, из рыбхоза. На вишнёвых и сливовых дровах.
Впрочем, время уже и впрямь ложиться, утро вечера мудренее, правильные слова.
Почитать чего-нибудь на ночь? Вон возьми из классики, да, основа основ,
Порекомендую “Падение дома Эшеров”. Да, спокойной ночи, приятных снов…

		Кристаллик соли

Здравствуйте, неужели вы, проходите, господин Ланцелот,
Осторожно, ступеньки, сюда, поудобней садитесь, вот мягкие кресла,
Я сейчас заварю вам чаю, ну что вы, конечно, не тяжело,
До чего же это славно, что вы наконец решили воскреснуть!

Пирожков? Хотите с вишнями? Нет, вы правда узнали вкус?
Да, мои. Я и подумать не мог, что вы запомните после боя.
Я тогда не пошёл, печь нельзя оставлять, но решил - пирожков испеку,
Мы ведь вас так ждали, господин Ланцелот, мы так долго дышали болью.

Это кресло… Вам нравится? Сработал его мой сосед,
Рыжий Ульрих - он был прекрасный краснодеревщик.
Дочь была. Мария. Красавица. Любила жизнь, как и все.
Эта чёртова ящерица… простите, я до сих пор не умею резче.

Ульрих с Бертой, женою, умерли в тот же год.
Я тогда сказал Хелене (мы были просто знакомы),
Что своих детей - не отдам. Она не ответила ничего.
Поженились мы через месяц. Бездетны. Не дарили этой потехи дракону.

Господин Ланцелот, простите, я ничем не смог тогда вам помочь,
Я не то чтобы даже труслив - скорее, мелок донельзя.
Я смотрел на Ульриха, и на его уходящую дочь,
И вослед Шарлеманю - и готовил дрожжи для булочек “Бедная Эльза”.

Каплевидная форма, тесто с корицей, поверх - голубая глазурь,
В основании капли - крупинки соли, это не всем по нраву,
Но хотя бы кристаллик - нужен, нельзя же сладкой оставить слезу,
Да, конечно, мелочь, но всё-таки смерть, но всё-таки траур.

Господин Ланцелот, я всего лишь пекарь, сайки-бублики-каравай,
С тмином, маком, сахарной пудрой, сделаем в наилучшем виде…
Не боец. Не оратор. Только и умею - не забывать.
Господин Ланцелот, вы не уходите от нас, вы ещё поживите…

Из цикла “Рассказы археологов”: Везувий

Чтоб описать происходящее, надобно быть Брюлловым.
Пока не хватает слов. Тяжело даже с первым словом.
Потом будет много грязи. Метров примерно девять.
Хлеба превратятся в уголь. Тут ничего не поделать.
Станут тела пустотами - лошадиные, человечьи.
Часть мозаик останется, впереди у них вечность.
Кое-где сохранится краска - винноцветных тонов и алых.

А поверх - расти виноградникам и плескаться счастью в бокалах.
Плиний

Надо бежать - вперёд, и не медли, не спрашивай у меня,
Будет ещё над тобою небо и тень змеиных разрезанных языков,
Пальмовых листьев - обносков ветра, пьяных туч толкотня…
Что я сейчас подскажу, что увижу? Ошибиться легко,

Облако-пиния, серые пятна, мелко дрожит земля,
Мы повернули - паршивое дело, что по всему видать:
Если кто спастись и сумеет - только на кораблях
(Вот только если горячей грязью не обратится вода).

Мы ведь уже не успели к Помпеям, к Стабиям подошли,
Сколько ни есть, а всё же эскадра, серный дым укрывает день,
Эвакуация сквозь пожары, беспощадный ответ земли,
И рыжеглазы потоки лавы, не уйти по воде,

Рядом со мною падают камни, пепла уже полно…
Ты торопись вскипающим морем, волны безжалостно разрезай,
Может, ещё я закончу книгу, и вместе выпьем не по одной…
Знаешь, похоже, тут будет жарко. Вот уже и совсем темно.
Люди вокруг кричат, да не плачут - вмиг высыхает слеза.

Из цикла “Рассказы археологов”: кровать в Помпеях

Те, кто жили в Помпеях, - кто там был вулканолог?

Кто-то был осторожней - и в ворчанье горы он
Различил свою гибель. И ушёл, и уехал.

Те, кто в спину смеялись, говорили про трусость,
Говорили, что воры не упустят возможность,
Говорили: квириту это не подобает,
Говорили недолго. И остались под пеплом.

Но когда стало ясно, что Вулкан разозлился
Не на шутку, - ну что же, чем могли, защищались:
Дверь плотней запирали и кровать придвигали -
Сделал плотник на совесть, тяжела и надёжна,
Не пройдёт сюда пепел!

Через много столетий
Откопают кровать их, амулеты и фрески,
Откопают пустоты - те, что были телами.

Если вдруг оживить их - то руками всплеснули б:
“Кто б сумел и помыслить, что такое случится?!
Невозможно ж представить! В том свидетель Юпитер!”

Кто ушёл и уехал, вспоминал вечерами,
Сидя в Медиолане или там в Аквилее,
Как соседи смеялись - свысока и с презреньем.

А потом приближались равнодушные звёзды,
И он думал, сжимая боль, что между висками:
“Хорошо, что не слышал, как горели гортани
На одном только вдохе раскалённого пепла,
Хорошо, что не слышал, хорошо, что не слышал…”

Из цикла “Рассказы археологов”: Вернувшиеся в Помпеи

Те, кто смог бежать из Помпей, вскоре туда вернулись.

Подождали, пока остыла пепельная пустыня,
Поглядели, что верхние этажи не засыпаны вроде,
Что-то можно восстановить, а что-то сойдёт и так бы,
А на вулканических почвах всегда растёт виноград изрядно.
“Зацветёт, - говорили они, - и краше прежнего будет,
Ну пускай от всех Помпей осталась Инсула Меридионалис,
Ну пускай нас гораздо меньше, но всё повернём, как раньше,
Ну и что, ну под нами трупы - когда же было иначе?
Ведь всегда живое должно процветать на мёртвом,
Ведь всегда и всюду возвращается существованье,
Мы зажжём очаги и мельницы обустроим,
Будем рыбу ловить и делать пахучий гарум,
Это наша земля, это наши родные Помпеи”.

Император Тит согласился. Сказал он: “Вам Рим поможет”.
Но уже не осияла Помпеи былая слава.
На руинах и пепле - жили. Варили каши,
Восьмичастный хлеб пекли, от традиций не отступая.
Добывали рыбу - ведь ею море не оскудело.
Но вино горчило, и гарум не пах, как раньше.
Слишком плотно накрыла остатки города тень вулкана,
Слишком внятен и недвусмысленен был тот подземный рокот.

На четыреста лет дал оставшимся отсрочку Везувий,
А потом он стёр и их - и даже чище, чем прежде:
И из жизни, и из памяти, как не было никого тут,
Бесконечное серое поле пепла, каменистое поле.

Только нынче стали мы понимать: не один был слой изверженья,
Но четыре столетья погибших тут разделяет.
Только нынче стали мы понимать, как хотела жизнь возродиться.

Но Везувий. Нельзя же со счетов вовсе сбросить Везувий…

Дорогое мироздание, веди себя хорошо…

Дорогое мироздание, веди себя хорошо:
Чтобы по небесам струился голубой или чёрный шёлк,
Чтобы звёзды горели исправно и взрывались не чаще, чем раз в эн лет,
Чтобы можно было радостно жить на Земле,
Чтобы тёк Гольфстрим, куда положено принося тепло,
Чтобы слонам и секвойям было не чересчур тяжело,
Чтобы в океанах безмятежно пели киты,
Чтобы литосферные плиты тихо лежали встык,
Чтобы про пандемии мы слышали реже, чем, например, про панд,
Чтобы ни один восход и закат без художников не пропал,
Чтобы по коре пожилого вяза шла шершавая вязь…

“Хорошо, я попробую”, - мироздание отвечает, не торопясь.

А ещё, пожалуйста, мироздание, пусть закончится лихорадка войн,
Чтобы дети не просыпались, слыша сирены вой,
Чтобы не взрывались бомбы, не осыпались кирпичом и щебёнкою города,
Чтобы не приходилось прятаться в подвалах, и голодать,
И бежать с котом в переноске и сумками на плечах,
Чтобы - слышишь? - только дрова горели в мирных печах,
Чтобы “теракт” и “расстрел” остались лишь в глубине словарей,
Чтобы воздано всем было по совершённому, и до сих пор, и впредь,
Чтобы - я уже говорила? - пригодным для жизни местом была Земля…

“А вот это - сами”, говорит мироздание.
И мы отвечаем:
“Бля…”

Послание пана Когито (Przesłanie Pana Cogito)(Збигнев Херберт)

Иди туда куда шли они к тёмному краю
за золотым руном небытия твоей последней наградой

иди с прямой спиною средь тех кто стоит на коленях
среди тех кто отвернулся и кто лежит во прахе

ты выжил не для того чтобы жить
времени мало ты будешь свидетель

будь отважным когда предаёт разум будь отважным
в конце концов только это имеет значенье

а Гнев твой бессильный пускай будет как море
всякий раз как услышишь голос униженных и избитых

да не покинет тебя сестра Брезгливость
к шпионам боягузам и палачам - они одержат победу
пойдут на похороны твои с облегчением закопают
а короед напишет твою улучшенную биографию

и не прощай воистину не в твоей это власти
прощать от имени тех кого на рассвете предали

остерегайся однако ненужной гордыни
в зеркало посмотри на свою балаганную рожу
повторяй: меня позвали – неужто не было лучших

остерегайся чёрствости сердца люби родник рассветный
птицу с неведомым именем дуб зимней порою
свет на стене великолепие неба
нет нужды им в тёплом твоём дыханьи
здесь они чтоб сказать: никто тебя не утешит

будь готов - когда свет на горах даёт знак - встань и иди
пока кровь кружит в груди звезду твою тёмную

повторяй старые заклинания человечества сказки легенды
потому что так добудешь добро которого не добудешь

повторяй слова великие повторяй их упрямо
как те кто шли сквозь пустыню и в песках погибали

а наградят тебя тем что есть под руками
избиением смехом убийством на свалке

иди ибо только так будешь принят в круг черепов холодных
в круг твоих предков: Гильгамеша Гектора Роланда
защитников королевства без края и города пепла

Будь верным Иди

Из цикла “Рассказы археологов”: Балованная кошка

Балованная кошка жила на свете когда-то,
Точнее - во времена Аббасидского халифата,

Точнее - в девятом веке, в городе Иерусалиме
У гончара с его кувшинами. Кошка гуляла меж ними.

Гончар выкладывал изделия на просушку.
Кошка порой использовала их как подушку.

Другой бы уже рассердился и шуганул нахалку,
Гончар же только смеялся и гладил кошку: “Не жалко”.

А кошка ему мурлыкала и днём, и порой полночной,
И мягкие эти кувшины когтила шагом молочным.

А гончар обжигал кувшины в печи, полыхающей алым,
И пока кувшины не разобьются - молоко в них не прокисало.

Так что брали посуду охотно, разве удивлялись немножко,
Почему у доброго человека из семьи - только кошка.

А гончар попивал молоко и улыбался мудро…
…Где-то там была вражда Аль-Амина и Аль-Мамуна,

Где-то были интриги, казни, восстания и осады,
И забвение победителей, и непричастным награды,

И глаза лежащего навзничь, что переполнены синевою…
…У гончара была кошка. Ему хватало с лихвою.

Инвазивный вид

В крохотном городе Дахаб (что не сразу найдёшь на карте)
Маленький домик есть за сплошным белёным забором,
В доме – душ, в стене там – щель, а в ней – огромные тараканы,
Дни и ночи напролёт ведут неспешные разговоры.

Жесткокрылые, бурые, длиной в ладонь, неприглядная внешность,
Кто раздавит их, кто отравит, а кто убежит подальше.
Соприкасаются усами, в их разговорах нежность,
И они так друг другу нужны, что не представить даже.

Я не знаю, о чём беседуют целыми месяцами:
О еде, о погоде, о детях, о том, что их не убили?
Я смотрю, они друг друга постукивают и гладят усами.
Я смотрю в окно, небо затягивается сахарской пылью,

И я вижу, как быстро оно голубизну теряет,
Как выцветает, приближается недоброю тенью.
Тараканы прижались друг к другу, свет по крылышкам – рябью,
Вот сплетенье лапок, усов и судеб переплетенье,

Так они друг друга любят, самозабвенно ласкают,
Словно тех, кто раздавит их и отравит, и вовсе нету.
Инвазивный вид, объект презренья, огромные тараканы.
Крохотные сгустки жизни. Довольно небольшая планета.

не всё же мерить тобою

не всё же мерить тобою
глухим молчаньем твоим
ведь музыкою прозрачной
лесные текут ручьи

лучами пронизан город
и криками смуглых птиц
и пахнет корицей кофе
весь мир куда мне идти

акации вязы клёны
дубы шелестят листвой
не всё же тобою мерить
не всё же мерить тобой

и маки вскипают алым
в сухой и звонкой траве
и в глубине ракушки
тихо шуршит ответ

и в серебристой оправе
изумрудный прибой
не всё же тобою мерить
не всё же мерить тобой

ведь взлётною полосою
ведь вязким асфальтом ведь
водой что брызжет из шланга
и облаком в синеве

вот дым от костра под вечер
вот мёд что каплет из сот
не всё же тобою мерить
не всё говорю не всё

А она была одной из потомков Шелоб…

А она была одной из потомков Шелоб –
Не детей уже, а внуков; там намешано разной крови,
Потому что пауки пауками – а харизма всё же харизмой:
“На колени, передо мной склонись”, доминатрикс-латекс,
В общем, то, на что всегда уж достаточно спроса.
Своего отца, как у них обычно, она не знала:
Может, мать сожрала, а может – да примерно всё, что угодно:
Там хватало любых сценариев, знаешь, город портовый,
И колода тасуется так, как хочет колода.

Ну, ты в курсе про благословенность нашей эпохи.
Я про юг и юго-восток, конечно, Умбар и Харад,
Ну и озеро Нурнен – куда ж без озера Нурнен:
Кто искал там – тот и нашёл чародейские руды,
Что неплохо работают и без магии в мире.
Как? Ну я-то откуда знаю, я не геолог
И не физик. Но город стереть с их помощью можно напрочь,
Что и было продемонстрировано наглядно.

Там не сразу война докатилась до побережья.
Ну, точнее, что до гор Белфаласа – захвачено было первым;
А потом удары северней шли: Анориэн, Истфолд.
Кто Великий Западный тракт удержит – того и Гондор
(Потому что с моря он блокирован Умбаром; да там и не было флота).

Шелобитов, конечно, подозревали и не любили,
Но – без концлагерей и прочего фанатизма
(Ну, почти всегда… хотя бывало, срывались люди…),
Задавались вопросами, почему остались, зачем бы –
Поначалу-то путь свободен был: уезжайте, нонкомбатанты!
А она ещё и из Умбара – одно к одному всё,
Но она пришла и сказала – и так сказала,
Что её услышали (и там, поверь, не в латексе дело):
“Я тут буду. О ненависти вы знаете слишком мало.
Я вас научу. И сплету я нужные сети.
Пусть вот тут стоит пиво. И зельем пусть будет набита трубка.
Принесли? Отойдите. И главное – не мешайте”.

И она начала из себя вытягивать сети,
И они шевелились чёрными змеями, и слипались
В завораживающие узоры, и прочны они были,
И переливались, если в них долго смотреть; но она гоняла:
“Прочь, бездельники, и для вас тут найдётся, что делать!”
Это правда – в Эделлонде работы было по горло.

Как ты знаешь, город тогда мы отбили. Благодаря во многом
Тем сетям – её сетям. Ну конечно, не только,
Но тогда её стали уже воспринимать серьёзней,
И когда она о контрнаступлении заговорила,
То идею сочли хоть и дерзкой, но, как минимум, не безумной.
Получился первый этап, скажу я, в целом удачным –
Но с военной точки зрения (я ведь всё же военный!),
Что касается прочего… Да, многие ужаснулись,
А она смеялась, бралась за голову и смеялась,
Шелестящим этим, шелобитским, паучьим смехом:
“Ну на что вы внимание обращаете, недоумки?
Вы ещё перед каждым съеденным кроликом извинитесь!
Перед вами сейчас – вообще не того масштаба проблемы…”

Как она это знала? Да, говорят, “виденья”,
Но подозреваю, что так объясняя, лукавим мы преизрядно:
Больно уж неприглядной правда для нас выходит.
Не видения, просто мозги на месте – и честность с самой собою.
Что, не знали мы про озеро Нурнен? Чего не знали про орков,
Что смешались с харадцами, да и с умбарцами тоже?
Ну откуда вообще возникла идея “они не посмеют”?
Идиоты, она на все сто права, как есть идиоты…

Да, её задвинули. Ну, не убрали напрочь,
Но решили, что слишком уж неполезно с точки зренья пиара
Оставлять на виду: “А теперь закрепись в Энтифе”
(И с подтекстом: “Может, сложишься, а нет – ну так польза будет”).
Только фыркнула: бессмысленнее, чем Андуина устье,
Мало что тогда было, война не там бушевала.
Но не стала спорить. Ушла. Оставила нас с самими собою.

Что потом случилось, ты по урокам истории знаешь:
Столько времени минуло – а от ударов не оправился Рохан,
До сих пор на выжженных тех камнях не живут ни люди, ни звери.

А она – ох, я представляю, как она скривилась брезгливо:
“Ну, кретины, я ж говорила…” – со своими ушла из Энтифа.
Ожидали, что выйдет на Харадский тракт… ну, в каком-то смысле:
Шла она параллельно, истребляя всех, кто на тракте
(Это здорово помогло – основной всё же путь снабженья).
А потом свернула к морю – Проклятьем Умбара ставши.

Двух недель ей хватило, чтобы полностью подчинилась Гавань.
Хорошо она знала город – я ж говорил, она и сама оттуда.
Говорят, там приливы высокие – может, и кровь они смыли,
Впрочем, я никогда там не был, и теперь так точно не буду,
Видел только гравюры… знаешь, мне она одну подарила,
Нет, не знаю, чем я ей глянулся. Может, просто вопросов
Не задавал дурацких. Да нет, вообще ничего такого,
И не до того, и слишком снизу вверх на неё смотрел я.
Хорошо, коль научился чему у неё. Но это, по правде, вряд ли.

В общем, пока одни ужасались произошедшему, пока в себя приходили,
Нам-то – передислокация, координация, со снабженьем, опять же, не густо,
Не до Умбара было. Она закрепилась там, но ясное дело, на Харад
У неё ни сил, ни ресурсов. Ей тоже всё очевидно.

Мы отбили потом изрядную часть, и выдохлись тоже,
Поговаривали, что достаточно закрепиться на Андуине, –
Дескать, пусть себе на Мёртвых болотах мрут, и спокойно будет,
Ну а побережье и так всё наше, от Гавани до Энтифа…
А она продолжала сети плести, продолжала,
Убеждала наших, что нет, не лгите себе, не будет покоя,
Никуда не исчезли проклятые шахты те на озере Нурнен,
Если там не выжечь всё, не взорвать, не накрыть сетями –
Будет снова огонь вот этот, что расплавляет скалы,
Не сдержали его Андуин с Болотами – вот и потом не сдержат.

Я пытаюсь понять: кому она проиграла? Наверное, глупости нашей –
Да, обычно всё это называют “светом” и “гуманизмом”.
Слишком уж её решения были непопулярны,
Слишком уж она была пряма и рациональна –
Никаких реверансов, поглаживаний, маскировки,
Не врала (хотя считается, что шелобиты в этом искусны, –
Не заметил, знаешь), спокойно считала потери – свои и чужие,
Убивала врагов – по максимуму эффективно,
И сплетала сети из смерти, из ненависти – а из чего ещё бы?
Лучше не было никого, чем она, в войне.
Но мы пришли к перемирью.

Говорят, её нашли зарезанной прямо там же:
В кабинете, что и библиотека, и мастерская – к роскоши она была равнодушна.
Как по мне – то почти уверен, что её устранили наши.
Ну ведь правда мешала: и торговать контрабандно,
И на выборах напропалую врать – а ведь это куда важнее,
Чем какие-то там перспективы, горизонты планирования…

…Теперь же,
Я смотрю на восток, и кажется, даже сполохи вижу
Где-то там, в районе озера Нурнен (да, я знаю, что невозможно),
Да, она была права стопроцентно, и снова сгустились тучи,
Как же тут её не хватает, ох, как её не хватает!
Слушай, внук, если я умру раньше, чем гнойник этот снова прорвётся,
Знай: когда о гибели её я услышал, то потратил все деньги,
Но сумел добыть кое-что из тех сетей и спрятал в подвале нашем
(Это точно почерк её, такое в принципе невозможно подделать).

Пригодятся, чувствую я, и довольно скоро, ох, как они пригодятся…

“Смерть вороны” (от кота Э. А. По) (The End of the Raven by Edgar Allan Poe’s Cat) (Генри Бёрд)

В ночь лил ливень заоконный, я валялся, было сонно,
Слышу вдруг - трусливым тоном (явно перед тем поддал),
Мой хозяин что-то хнычет, напрочь позабыв приличья…
Хм, я слышу голос птичий! О, ворона! Вот так да!
“Прилетел, похоже, ужин. Что ж, отличная еда!
А направлюсь-ка туда…”

Тени тут лежат, как надо. Я крадусь со шкафом рядом
К бюсту долбаной Паллады (кто его припёр сюда?),
Птичка каркает трёхсложно, я ступаю осторожно:
Ведь пройти довольно сложно, если долгие года
В этом доме всё копилась всяческая ерунда.
Но ползу. Не без труда.

А ворона, замеревши (и, похоже, окосевши),
Всё одни и те же речи повторяет без стыда.
Вижу - действует на психа. Я подкрался тихо-тихо,
И потом подпрыгнул лихо - много раз ведь побеждал
Всяческих зануд пернатых! Я уж птичку доедал -
Тут хозяин возрыдал:

“О! - орёт этот невротик. - О, мой славный храбрый котик!
Ох, похоже, мне наркотик не зашёл совсем, беда!
Как же этой ночью длинной я жалел себя, кретина,
А пернатая скотина…” - и задрых. Ну я тогда
Прыгнул вновь - и мощной лапой той Афине наподдал:
Бюст не склеить ни-ког-да!

	Близнецы

Пофос Гимеросу* говорит: “Брат, оборваны струны мои,
Горло сжато петлёю, уходит воздух. Что знаю я о любви,
Кроме того, что она беда, иссиня-ледяная вода
Вместо воздуха в лёгких, что она без труда
Повергает на землю, вдавливает в золу,
В бессолнечную, беззвёздную, беспросветную мглу?
Расскажи мне, брат-близнец, о любви своей –
Как ты жив в потоке лучей, как ты жив рядом с ней?”

Отвечает Гимерос: “Брат, ну как тебе рассказать?
Ведь она сияет так, что не можешь открыть глаза,
Ведь она выжигает веки – смотри, всё равно смотри,
Ведь она переламывает позвоночник мой изнутри,
Разбирает по косточкам кисти мои и стопы мои,
И каждый нерв, кричащий от боли, так поёт о любви…
Я не знаю, братик, правда не знаю, кому тяжелей –
Становящемуся ли золою, похороненному ли в золе?”

*Пофос (Потос) – один из древнегреческих богов любви: бог любовной тоски, страстной неразделённой любви, любви к отсутствующему или умершему.
Гимерос – ещё один из древнегреческих богов любви: бог страстного желания, страстной любви. “Гимерос — олицетворение желания, которое близко к исполнению; это желание может быть и сладким, и очень болезненным — сжимающим сердце и грудь, затрудняющим дыхание, ослепляющим и оглушающим; в этом смысле Гимерос ближе к Потосу, нежели к Эроту”.

      Кувшин

Кому не нравится притча
Про двух лягушек в кувшине,
Те говорят: “Представь-ка,
Что в пресловутом сосуде
Не молоко, не сливки –
Только вода простая.
Падают две лягушки,
Одна задохнулась вскоре
Иль как там у земноводных,
Коль воздуха не набрать им.
Другая же шевелится,
Всё лапками что-то взбивает.
И всё равно потонет –
На сколько? На сутки позже?”

“Да, – говорю, – представляю,
В красках и даже в лицах.
Может быть, и на сутки, –
Я ведь не герпетолог.
Но если выиграть сутки
Жизни, а поначалу
Даже надежд, то это
Всё же довольно много.
Всё же довольно много”.

А герпетолог приходит
И говорит: “Лягушки
Так продержаться могут
Три недели примерно,
Ежели прудовые,
А травяные – месяц.
Мы ставили эксперименты”.

По тонкой зелёной коже
Холодок пробегает.
Вижу, как рефлекторно
Начинают движенье лапки.
Три недели. Допустим.
Может, я травяная.
Может, воды испариться
Успеет достаточно, чтобы
Кувшин раскачать получилось
Полупустой, опрокинуть –
И выбраться на свободу,
И в лёгких появится воздух,
И вот, по траве по влажной,
И вот, к пруду, как мечталось.

И молча вослед посмотрят
Убитые в экспериментах.

           О пользе регулярных занятий

Знаете анекдот – он ведь довольно старый –
Как приходит к директору цирка мужик с лягушкой:
– Вот, – говорит, – хочу показать вам номер.

Он открывает коробку. Выходит лягушка со скрипкой.
Миниатюрную пушку на стол он ставит,
Дальше – крохотную трапецию прицепляет,
Огненное кольцо между ними держит.

Лезет лягушка в то небольшое дуло,
Мужик поджигает фитиль, происходит выстрел,
Лягушка пролетает в центре кольца аккуратно –
И на трапецию. Прокрутив там тройное сальто,
Она через кольцо и пламя возвращается снова
В пушку. Всё это время играет на скрипочке “Чардаш” Монти.

Директор цирка глядит – и не скрывая, зевает:
– Что вам скажу… не Ойстрах, отнюдь не Ойстрах…

Вечером в грязной гостинице мажет лягушка
Тонкую кожу средством против ожогов.
Голову чуть повернув – глуховата на левое ухо,
Профессиональное у скрипачей, ну что тут поделать, –
Прислушивается к пирушке внизу. Устала.

Думает: “Ладно, не Ойстрах, не дотяну пока что.
Надо практиковаться. Больше практиковаться.
То есть, конечно, буду я Ойстрах – скажут
“Не Леонардо”, или “не Одри Хепбёрн”,
Или подставить имя можно любое,
Потому что объясняется-то всё оно нелюбовью,
Потому что если ты не нужна – не нужна никакою,
Поглядят чужими глазами, махнут рукою.
Да, зеленокожа, холоднокровна,
Да, кому-то само бытие моё есть уродство,
Да, бывает, что кривятся от отвращенья
Даже при взгляде, тем паче – прикосновеньи…”

Гладит лягушка скрипочку тонкой лапкой,
На волдыри привычно вниманья не обращая.
“Всё же намного лучше так, чем в болоте.
Всё-таки музыка, и полёт, да хоть бы и пламя,
Но, конечно же, музыка, ну конечно,
Чистое счастье, до слёз, когда дышать невозможно,
Чистое счастье, которым только и дышишь…

Хватит лениться. Садись разучивать Баха.
Надо практиковаться. Больше практиковаться”.

			Не уйти от рифмы

Иногда впечатленье такое, будто бы ты в лесу,
Никого вокруг, и солнце сквозь кроны не проникает, и стволы, поросшие мхом,
И не докричаться, не доплакаться, нет, зови не зови,
Но спохватываешься: почему вдруг лес, ну что за чушь я несу,
Лес — ведь это почти что дом, он поддержит, и дышится в нём легко,
Он зелёный, щедрый, чего там в нём только нет, но нету, нету
̶(̶г̶у̶б̶ы̶ ̶п̶л̶о̶т̶н̶е̶е̶ ̶с̶о̶ж̶м̶и̶ ̶у̶х̶о̶д̶и̶ ̶о̶т̶ ̶р̶и̶ф̶м̶ы̶)̶

Хорошо, иногда впечатленье такое, будто ты — солёной воды посреди,
Никого вокруг, и только солнце, отражаясь, безжалостно выжигает глаза,
И не докричаться, не доплакаться, нет, зови не зови,
Но спохватываешься: это же море, родная стихия, играя, прижмёт к груди,
На волнах покачает, и слёзы смоет, ибо уж тут рыдать до смешного нельзя,
И плеснёт серебристой рыбой, драгоценным даром, но нету, нету
̶(̶г̶о̶л̶о̶в̶у̶ ̶в̶ ̶п̶л̶е̶ч̶и̶ ̶в̶т̶я̶н̶и̶ ̶у̶х̶о̶д̶и̶ ̶о̶т̶ ̶р̶и̶ф̶м̶ы̶)̶

Хорошо-хорошо, я вообще не о том, потому что иногда как будто в камере ты,
Никого вокруг, и воздух воняет плесенью, штукатуркою и мочой,
И не докричаться, не доплакаться, нет, зови не зови,
В этом случае бьёшь себя по щекам: ну-ка прекрати поток эмоций пустых,
Ну-ка посмотри, а можно ли сделать подкоп, или дверь, допустим, выбить плечом,
Или шею сломать охраннику — и на свободу, но нету, нету
̶(̶д̶о̶ ̶к̶р̶о̶в̶и̶ ̶я̶з̶ы̶к̶ ̶п̶р̶и̶к̶у̶с̶и̶ ̶у̶х̶о̶д̶и̶ ̶о̶т̶ ̶р̶и̶ф̶м̶ы̶)̶

И оказываешься там, откуда и вовсе — уже никак — невозможен побег,
Где и правда нет никого, беспросветная серость неясного вещества,
И не может быть никого, опять же, зови не зови,
В черепной коробке зажата, свинцовым пленом стала сама себе,
Только пятна мутного света перед глазами — это слова, слова,
Только нету слёз — под веками будто песок, и кромешно нету, нету
̶(̶д̶а̶ж̶е̶ ̶е̶с̶л̶и̶ ̶б̶а̶ш̶к̶у̶ ̶о̶ ̶с̶т̶е̶н̶у̶ ̶р̶а̶з̶б̶и̶т̶ь̶ ̶д̶а̶ж̶е̶ ̶е̶с̶л̶и̶ ̶с̶ ̶в̶ы̶с̶о̶к̶о̶й̶ ̶к̶р̶ы̶ш̶и̶ ̶ш̶а̶г̶н̶у̶т̶ь̶ ̶д̶а̶ж̶е̶ ̶е̶с̶л̶и̶ ̶х̶о̶л̶о̶д̶н̶у̶ю̶ ̶с̶т̶а̶л̶ь̶ ̶к̶ ̶в̶и̶с̶к̶у̶ ̶д̶а̶ж̶е̶ ̶е̶с̶л̶и̶ ̶н̶е̶в̶а̶ж̶н̶о̶ ̶н̶е̶в̶а̶ж̶н̶о̶ ̶ч̶т̶о̶ ̶н̶е̶ ̶у̶й̶д̶ё̶ш̶ь̶ ̶н̶е̶ ̶у̶й̶д̶ё̶ш̶ь̶ ̶о̶т̶ ̶р̶и̶ф̶м̶ы̶)̶